На Волхонке создают музейный квартал

[OBSERVER]

На Волхонке создают музейный квартал

2.08.2006

http://www.gif.ru/
Сегодня в Москве открывается Галерея искусства стран Европы и Америки XIX-XX веков.

В 26 залах Галереи экспонируются произведения представителей всех важнейших течений европейского искусства – от "назарейцев" и художников парижского Салона до фовистов и абстракционистов. Отдельные залы отведены творчеству наиболее знаменитых художников (Моне, Сезанна, Гогена Матисса, Пикассо).

Открытие Галереи искусств – один из этапов создания "музейского городка" на Волхонке, о котором мечтал еще основатель Музея изящных искусств Иван Владимирович Цветаев.

Для посетителей галерея будет открыта с 3 августа.

[OBSERVER]

Перемещенные ценности

Вадим Нестеров
Газета.Ru

04.08.2006

Открытие "Галерея искусства стран Европы и Америки XIX-XX веков" в ГМИИ стало поводом сразу для двух сенсаций

Сегодня в Москве открывается музей с длинным названием "Галерея искусства стран Европы и Америки XIX-XX веков", который располагается она на Волхонке, 14, в бывшем здании Музея личных коллекций ГМИИ имени Пушкина.

Дочитали эту длинную казенную фразу? А теперь выдохните, и забудьте всякие концерты Мадонны.

Это сенсация, равной которой не было уже много лет, и никакие "яйца Вексельберга" рядом не лежали.

А теперь – понятное объяснение того, что произошло. Есть в Москве музей с не менее длинным названием "Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина". Музей не совсем обычный. Он создавался как эдакое глобальное учебное пособие, масштабное собрание копий и макетов. Знаете популярные в последнее годы парки а ля "Все чудеса света в одном месте"? Те самые, где вылепленные из бетона египетские пирамиды трехметровой высоты соседствуют с неумело сделанным Парфеноном и бледной копией Эйфелевой башни? Так вот, Кабинет изящных искусств и древностей Московского университета, на базе которого и был создан музей, представлял собой нечто подобное. Эдакое учебно-вспомогательное и народно-просветительное заведение, где в гипсовых слепках, макетах, и живописных копиях была представлена вся история искусства с древних времен до Нового времени. Нечто среднее между аттракционом и наглядным пособием.

Однако с течением лет ГМИИ не просто из игрушечного стал настоящим, но и приобрел репутацию одного из лучших музеев не только страны, но и мира.

И в этом немалая заслуга его директора Ирины Александровны Антоновой, которая руководит Пушкинским музеем уже скоро полвека. Эта пожилая дама (по другому ее назвать язык не поворачивается) с прямой спиной давно стала мировой знаменитостью, легендой музейного мира. Несмотря на возраст (а Ирине Александровне далеко за восемьдесят), никому и в голову не придет отнестись к ней хоть с малейшей снисходительностью. Потому как Антонова и сегодня остается одним из самых эффективных музейных менеджеров мирового уровня, пробивающим у себя выставки высочайшего класса, и обустраивающим свой музей как никто другой.

Достаточно вспомнить, что только в прошлом году принадлежащий ГМИИ Музей личных коллекций переехал в старинный особняк, здесь же, на Волхонке, а в отреставрированной усадьбе поблизости Пушкинский музей открыл Центр эстетического воспитания детей и юношества. И вот теперь в том самом здании, где был Музей личных коллекций, открылся новый музей западной живописи и скульптуры XIX – XX столетий.

По сути, Антонова сделала очень рискованный и неожиданный шаг, радикально перекроив основополагающую концепцию Пушкинского музея.

Это революция, никак не меньше. Ирина Александровна вынесла из основной экспозиции главную жемчужину, разрушила знаменитые залы импрессионистов ГМИИ, которые когда-то сама же и создавала, можно сказать – выдернула стержень из главного здания. Да, конечно, в постоянной экспозиции остались уникальные экспонаты – те же фаюмские портреты, тот же Рембрант, но, положа руку на сердце – большинство посетителей шли в Пушкинский музей для того, чтобы посмотреть работы художников творивших на рубеже веков, наш золотой фонд, шедевры Пикассо, Сезанна, Гогена, Матисса, и т.п.
Но надо понимать, что, ослабив до предела экспозицию в главном здании, Пушкинский музей одновременно преподнес Москве, да и всей стране поистине царский подарок.

По сути, у нас появился собственный аналог знаменитого музея Д'Орсэ, уникальное собрание, где наряду с великими импрессионистами представлены и другие течения того времени, начиная с романтизма начала XIX века и заканчивая всевозможными авангардистскими течениями ХХ века. Причем – в никогда не виданных объемах. В старом здании работы этих мастеров занимали пять залов, в новом – 26. Из запасников на свет божий вышли сотни картин, многие из которых мы не видели никогда. Отдельный зал у Моне, отдельный зал с Сезанном, Гогеном, Матисс так даже не влез в персональное помещение, пришлось хвостик в соседний зал запускать. Кроме того, в главном зале освободились площади, и там теперь тоже появятся шедевры Ренессанса, барокко, классицизма, античные вещи, которые до сего момента прятали в запасниках за неимением площадей.

Критики правда, не забыв упомянуть о грандиозности события, уже успели поворчать – и залы, дескать, низковаты, атлета из "Девочки на шаре" потолком придавило, и краской некоторые залы не той покрашены, и естественное освещение с искусственным зря смешали.

Сетования, безусловно, справедливые, но нас ведь с самого начала предупреждали, что нынешняя экспозиция – временная.

Вот как обрисовала ситуацию сама Ирина Александровна: "За зданием ГМИИ есть изумительная усадьба Вяземских-Долгоруких, она передана нам, и у нас есть план ее реконструкции с дополнительным подземным строительством – там будет 20 тыс. кв. м. Галерея, которую мы сейчас открываем, просуществует в нынешнем виде пять-шесть лет – на ней мы опробуем нашу новую экспозицию, а потом перевезем ее в реконструированное здание".

И здесь мы переходим к еще одной сенсации, затмившей на время даже открытие нового музея. Антоновой показалось мало революции, устроенной в родном ГМИИ, она выступила с предложением, принятие которого стало бы бомбой мирового масштаба. Дело в том, что новый музей, несмотря на всю свою уникальность, по сути – всего лишь "половинный". Все эти наши привлекающие туристов со всего мира Пикассо-Матиссы – наследство, оставшееся от знаменитых собирателей Щукина и Морозова. После того, как коллекции были национализированы, на их основе был создан Музей нового западного искусства. В 1948 году этот музей, равного которому не было во всем мире, был закрыт, а его фонды просто разодрали на две части и половину отдали ГМИИ, а вторую – Эрмитажу. Теперь Антонова предлагает не больше и не меньше,как объединить питерскую и московскую часть коллекций и воссоздать великий музей, благо, в реконструированной усадьбе Вяземских-Долгоруких места будет предостаточно.

Это беспрецедентное предложение уже вызвало пожалуй, самый звучный скандал в музейном мире за последние годы. Поссорились Эрмитаж и ГМИИ, столкнулись Антонова и Пиотровский.

Директор питерского музея выступил с очень резким заявлением, не только не поддержав инициативу Антоновой, но и, по сути, объявив Москве беспощадную вендетту. Михаил Пиотровский заявил, что демарш Антоновой испортил отношения между ГМИИ и Эрмитажем окончательно и навсегда. Более того – отныне коллекции вместе не увидит никто, даже и на время – о совместных экспозициях можно забыть: "Теперь выставки, подобные прежним, собирающим воедино коллекции Щукина и Морозова, невозможны: мы ничего не дадим".

Атака была, конечно, не только отчаянной, но и безнадежной. А причины ее, скорее всего, самые романтические. Просто есть у Ирины Александровны большая, давняя и светлая мечта – воссоздать великий музей, и увидеть эти картины в одном помещении, так, как она их впервые увидела во времена своей молодости.

До какой-то степени она теперь сбылась.

[OBSERVER]

Конец прекрасной эпохи

Юлия Штутина
Lenta.ru

04.08.2006

Пушкинский музей хочет отнять и не делить

Важнейшее музейное событие сезона – открытие Галереи искусства стран Европы и Америки XIX-XX веков в ГМИИ имени Пушкина – ознаменовалось неожиданным заявлением директора столичного музея Ирины Антоновой. Она выразила желание вернуть в Москву из Государственного Эрмитажа полотна Матисса, Пикассо, Гогена, Ван Гога и других художников, оказавшиеся в северной столице после расформирования в 1948 году ГМНЗИ – Государственного музея нового западного искусства. У Михаила Пиотровского, директора Эрмитажа, претензии московского музея вызвали закономерную реакцию: во-первых, он не намерен впредь отдавать оспариваемые полотна на совместные выставки, во-вторых, он осудил нарушение "коллегиальности" музейного мира.

На первый-второй

Собственно, государственных музеев нового западного искусства в столице было два. Первый – это национализированная коллекция Сергея Ивановича Щукина, открывшаяся для публики в 1918 году, а второй – это собрание Ивана Абрамовича Морозова, другого известного купца-коллекционера. Оба музея были объединены в 1929 году, единый же ГМНЗИ прекратил свое существование в 1948-ом – в разгар борьбы с космополитизмом. Коллекция была поделена на две части и распределена между ГМИИ и Эрмитажем "примерно поровну", как утверждает Ирина Антонова, работавшая в Пушкинском музее в те годы. Принцип разделения собрания сейчас уже не вполне понятен. Так, в Ленинград, к примеру, отправились полотна "Музыка и "Танец" Анри Матисса, заказанные живописцу Щукиным, и панно Мориса Дени "История Психеи", специально написанное художником для Морозова. Картины Гогена, Сезанна, Ван Гога и Пикассо оказались хорошо представлены в обоих крупнейших советских музеях и составили их гордость. Произведения русских мастеров из собрания Ивана Морозова, в частности, Коровина, Гончаровой, Кустодиева были переданы в Третьяковскую галерею.

Ирина Антонова настаивает на необходимости воссоединения коллекций Щукина и Морозова, руководствуясь несовременным принципом: "Это московские коллекционеры, в конце XIX – начале XX века в Петербурге не могли такого собирать". Михаил Пиотровский справедливо отмечает, что изначальная историческая ценность обоих собраний перечеркнута их последующим статусом: "Третий этаж Эрмитажа" и "Пикассо в Музее Пушкина" – это уже самостоятельные культурные явления".

В интервью Ирины Антоновой "Коммерсанту" прозвучала еще одна неожиданная нота, своеобразно принижающая статус ее собственного музея: "Эрмитаж так велик и грандиозен, что коллекции Щукина и Морозова для них не принципиальные вещи". Это, конечно, отголоски старого комплекса московских музейщиков, вечно находившихся на вторых ролях с момента основания императорских собраний в Петербурге. До появления в 1862 году Румянцевского музея старая столица и вовсе обходилась без художественных собраний, если не считать Оружейной палаты. В следующие полвека новые музеи появлялись в городе, главным образом, усилиями меценатов: братьев Третьяковых и Щукиных, Ивана Цветкова, Алексея Бахрушина.

После революции 1917 года и переноса столицы московские музеи, особенно Румянцевский (с 1925 года влившийся в Музей изящных искусств), заметно поправили свое положение: им были переданы многочисленные полотна из других собраний и частных коллекций. Михаил Пиотровский напомнил, что из Эрмитажа в Москву было перевезено "около 200 картин только первого ряда: два Буше, два Ватто, три Пуссена, Давид, Энгр, шесть Рубенсов, шесть Рембрандтов, четыре Ван Дейка, два Мурильо, Тициан, Веронезе, ван Остаде, Белотто".

Ирина Антонова отмела предположение, что Эрмитаж может потребовать обратно "свои" шедевры: "Это означало бы денонсацию национализации". Впрочем, Эрмитаж и не претендует на однажды утраченное: по словам Михаила Пиотровского, "передачей части [коллекции] ГМНЗИ нам пытались компенсировать совершенно определенные потери. Это и оформлялось как обмен. Мы квиты".

Сор из избы

Известно, что позиции Ирины Антоновой и Михаила Пиотровского не совпадают во многих вопросах, один из важнейших – реституция. Директор ГМИИ убеждена, что "величие и грандиозность" Эрмитажа во многом обязаны "коллекции из перемещенных ценностей", то есть военным трофеям: "Там есть все: прекрасный Ренуар, замечательный Дега". Однако в этой связи нельзя не вспомнить историю с витражами церкви Мариенкирхе, что во Франфурте-на-Одере. В 2002 году Эрмитаж передал вывезенные в 1945 году части знаменитого витража Германии, а в 2005 году в российской прессе появилось сообщение, что недостающие фрагменты, считавшиеся уничтоженными, находятся в Москве в ГМИИ. Когда журналисты обратились к Антоновой за разъяснениями, она сказала, что неопознанные части витража в музее действительно есть, но их принадлежность Мариенкирхе требует доказательств.

Готовность любой ценой сохранять экспонаты в своем собственном собрании похвальна, особенно после пережитого музейным сообществом осенью 2005 года стресса в связи с арестом коллекции французской живописи из ГМИИ по иску компании Noga. Но всерьез рассуждать о перемещении картин из Эрмитажа в Москву во имя призрачной цели воссоединения старых коллекций представляется как минимум не этичным как по отношению к посетителям, ради которых, собственно, и должны производиться все телодвижения, так и к музейному сообществу, и без того хрупкому, раздираемому внешними проблемами (кражи, подделки) и внутренним неустройством (недофинансирование).

Еще не состоявшееся, но уже широко разрекламированное открытие Галереи искусства стран Европы и Америки могло бы стать триумфом ГМИИ и радостным событием на общем безрадостном фоне отечественного музейного дела. Однако пока оно только иллюстрирует известную басню Крылова: "Когда в товарищах согласья нет, На лад их дело не пойдет, И выйдет из него не дело, только мука". Если мука еще не вышла (хотя Эрмитаж уже отказался предоставлять ГМИИ для совместных проектов картины из бывшей коллекции ГМНЗИ), то стыд – налицо.

[OBSERVER]

Большая перестановка

Сергей Соловьёв
Русский Курьер

04.08.2006

Пушкинский музей устроил тотальный перенос своих шедевров

Пушкинский музей разделят на две части – образовательную и интересную

В самом начале августа по соседству с главным зданием ГМИИ им. А.С. Пушкина открывается новый музей – Галерея искусства стран Европы и Америки XIX-XX веков. Если же говорить просто, единственный в Москве музей зарубежного искусства разместил все картины импрессионистов, Гогена, Ван Гога и Пикассо в отдельном месте. Кому и зачем нужна глобальная перетасовка – большой вопрос.

Любой крупный музей отражает характер страны, ее традиции и вкусы. Лувр, например, и впрямь похож на французское варьете (есть звезды типа "Джоконды" и есть подтанцовка), нью-йоркский Метрополитен – большой американский супермаркет, где "каждой твари по паре", Прадо – замок испанских кондотьеров с аскетичными картинами Веласкеса и Гойи.

Пушкинский музей больше похож на ярмарочный ларек. В этом есть своя прелесть и, как бы сказали надменные питерцы, "типичная московскость": ведь только у нас реальные шедевры (древние фаюмские портреты, пятерка полотен Рембрандта и ранний Пикассо) перемешаны с обаятельным ширпотребом – бесконечными слепками с античных статуй, которые профессор Иван Цветаев заказывал для образования невыездных студентов. Поразительно, но многие посетители уверены, будто и пятиметровый "Давид", и бронзовые рыцари на конях в Итальянском дворике – вещи подлинные. Хотя это самые что ни на есть муляжи, фикции.

Такая чересполосица – наследие ХХ века. Экспроприированные коллекции знаменитых промышленников Щукина и Морозова (картины Матисса, Гогена, Пикассо, Моне), произведения совсем иного, модернистского ранга, попытались "вписать" в эдакий кабинет древностей. Неудивительно, что именно они и стали главной туристической приманкой. Рассудите сами, какому интуристу нужны мумии, голландские натюрморты или серийные итальянские алтари. Такого добра хватает в каждом западном хранилище. Зато "Девочку на шаре" Пикассо или "Голубых танцовщиц" Дега не встретишь нигде. То, что самая ходовая живопись (импрессионисты и постимпрессионисты) перенесена теперь в отдельное здание на Волхонке, 14, – шаг серьезный и даже отчаянный.

Итак, отныне классика и современность четко разделены. В главном здании с колоннами, возведенном Романом Клейном в 1912 году, сильно расширятся на первом этаже египетский и античный разделы, а освободившиеся залы второго этажа займут картины итальянцев и особенно голландцев с фламандцами XVII века (к ним прибавится немало вещей из запасников). Сюда лучше идти с детьми – Пушкинский музей превратится в чисто образовательное предприятие.

Самое интересное произойдет в доме по соседству, который до того пытались поставить на ремонт: в 26 залах на трех этажах предстанут французские сокровища. Им будут аккомпанировать картины немецких, английских и американских художников XIX века. Отдельные комнаты выделены звездам, которые страшно ценятся на мировых аукционах: пейзажам Моне, натюрмортам Сезанна, таитянским мотивам Гогена, ярким мазкам отрезавшего себе ухо Ван Гога, жизнерадостным полотнам Матисса и ранним произведениям Пикассо (между прочим, самого дорогого мастера ХХ столетия). Именно в это здание и ринутся иностранцы.

Теперь попробуем ответить на самый щепетильный вопрос: к чему все перестановки? Своя логика в них, конечно, имеется: во-первых, в новом здании можно показать больше произведений (картин прибавится на одну треть), во-вторых, появится лишняя статья доходов (ведь в каждый музей надо отдельно платить за билеты), в-третьих, в некотором смысле будет восстановлена историческая справедливость – коллекции Щукина – Морозова достойны особой презентации. Однако есть и несколько "но". Все мировые музеи стремятся оптимизировать свои постоянные экспозиции. Чтобы зритель мог сразу увидеть главные шедевры, а потом отправиться на выставку. У нас все наоборот: мы раздуваем сомнительного качества классику, а выставки по-прежнему ютятся на неудобной колоннаде. Отсюда и червь сомнения – может, Пушкинскому музею надо просто чем-то занять выделенные ему особняки, чтобы гордо называться "музейным кварталом"? Ответ на этот вопрос мы получим в первую неделю августа, когда музейное разделение состоится.

[OBSERVER]

Отдел временного хранения

Григорий Ревзин
Коммерсантъ

03.08.2006

ГМИИ представил новую галерею западного искусства XIX-XX веков

Музей изобразительных искусств имени Пушкина открыл новый отдел – Галерею искусства XIX-XX веков Европы и Америки, в которую перенесено все искусство XIX-XX веков из коллекции музея. Этот проект уже вызвал скандал – по замыслу директора ГМИИ Ирины Антоновой в перспективе в эту новую галерею должны быть переданы некоторые экспонаты из Эрмитажа (подробнее см. вчерашний номер Ъ). Перед открытием осматривал галерею и размышлял над замыслом ГРИГОРИЙ Ъ-РЕВЗИН.

Сказать, что это было шоком, – значит ничего не сказать. Нет больше зала импрессионистов! Мне кажется, что каждый, кто ребенком бывал в ГМИИ, должен помнить то глубокое ощущение счастья, которое было, когда в первый раз увидел "Кувшинки" Клода Моне. И серию его "Соборов". И "Жанну Самари" Ренуара. И танцовщиц Дега. И так далее. И вот приходишь в ГМИИ, видишь все то же самое, а счастья нет. Потому что какое же это счастье, когда висят они не в высоких светлых мраморных залах Романа Ивановича Клейна, а в низких темных штукатурных залах МНИИПОКОСИЗ, построившего здание Музея личных коллекций? Они там прямо все притухли, импрессионисты, и если раньше мне казалось, что у нас самая лучшая коллекция импрессионистов в мире, то теперь я понимаю, что сильно преувеличивал.

Нет, дело не в том, что Дмитрий Буш или Андрей Боков, проектировавшие в начале 90-х годов здание Музея личных коллекций, где и открылся новый отдел, плохие архитекторы. Наоборот, они, как хорошие архитекторы, проектировали здание под конкретную функцию. Они выстроили огромную торжественную лестницу, напоминая о великой лестнице Музея Пушкина, а потом пристроили к ней маленькие комнатки для размещения коллекций, которые привез из Парижа Илья Зильберштейн. Камерность этих комнат должна была напоминать о том, что перед нами музей именно личных коллекций, торжественность лестницы указывать на то, что эти личные коллекции достойны ГМИИ. А теперь в эти комнатушки внесли Пикассо, Сезанна, Гогена, Матисса, Де Кирико, Ван Донгена – то есть самое-самое главное, и им там так тесно, так неуютно, что даже не знаешь, как с собой справиться. Ну нельзя же ведь выставлять автограф Пушкина в зале 30 на 30 метров? Он там потеряется! Нельзя и "Девочку на шаре" Пикассо выставлять на выгородке из гипсокартона в комнате шириной 4 метра. Девочка там еще помещается, но атлет – никак.

В общем, я стоял против соборов Моне и был в совершенно расстроенных чувствах, когда мимо меня прошла Ирина Александровна Антонова. "Вы жестокий человек, Ирина Александровна, – сказал я ей.- Вы лишили нас детства!" Она, надо сказать, спокойно к этому отнеслась. И жестко призвала меня к порядку. Потребовала, в общем-то, собраться и не раскисать. Нельзя, по ее мнению, путать личные детские воспоминания и интересы искусства. Площади музея существенно выросли. Если раньше показывали чуть больше 200 произведений, то теперь их 423. Ренуар, Сезанн, Пикассо, Матисс, Гоген, а также и Ренато Гуттузо получили собственные залы. Возник зал символизма и зал салонной живописи. Выставлены многие вещи из запасников, некоторые даже – перемещенные ценности, в том числе Гойя. Это надо спешить увидеть, потому что неизвестно, как что выйдет, возможно, придется отдавать. Что-то можно увидеть впервые, что-то уже видено, но здесь смотрится иначе.

Иногда жесткие и сухие слова отрезвляют лучше, чем слова утешения. Нет, ну действительно, открытие этой галереи – это грандиозная работа, потому что, по сути, создан новый музей западной живописи XIX-XX веков. И, конечно, замечательно, что теперь можно увидеть и салонную живопись XIX века, и назарейцев, и символистов, которые раньше были в большей степени спрятаны в запасники. Вообще, какой другой музей сегодня в России идет на такую революцию? Только Эрмитаж, и там, кстати, в крошечных комнатках Генерального штаба живопись смотрится еще хуже. А кроме них – только западные музеи, как Лувр и Тейт. Кстати, в новой Тейт пространства даже хуже, чем в Эрмитаже, там это вообще складские пространства. И можно ли против этой большой работы авторитетнейшего музея страны выставлять свои личные чувства?

Вероятно, нет. Вероятно, надо действительно взять себя в руки и проанализировать новую экспозицию с точки зрения того западного стандарта, в русле которого сегодня развивается ГМИИ. В этой логике Ирина Антонова все делает правильно. Странно сочетать в одном здании учебные слепки с произведений античности и шедевры живописи ХХ века – а в старом ГМИИ все было именно так. Если ГМИИ не расширяется, то вокруг него развивается музейный квартал из галерей Ильи Глазунова и Александра Шилова, а задача музея – это распространение подлинного художественного вкуса. Наконец, преступно держать в запасниках живопись Ренессанса, барокко, классицизма, античные вещи, а до сего момента их выставлять было негде. И если уж выносить из ГМИИ какую-то часть коллекции, то естественно это делать с XIX-XX веками, которые образуют отдельный замкнутый период.

Вероятно, так же поступил бы любой квалифицированный западный музейный менеджер. Правда, этот менеджер не допустил бы нескольких странных проколов. Во-первых, если уж делаешь постоянную экспозицию, то надо осуществлять какой-то выбор. Если у тебя зал Матисса, то нельзя, чтобы был он и еще маленький хвостик Матисса в другом зале – это смешно. Надо все-таки соблюдать табель о рангах, и если у тебя персональные залы Сезанна и Матисса, то тогда о зале Ренато Гуттузо стоит забыть. В здании очень странная раскраска стен – иногда они отчаянно не подходят к живописи. Чего стоят соборы Клода Моне на желтом фоне! Импрессионизм нельзя вешать на желтые стены, это все же цвет не музея, а казенного присутствия, а Жанна Самари – не портрет Ленина. Странная ситуация со светом. Сделано очень качественное искусственное освещение, по высшим европейским стандартам, но при этом оставлены открытыми окна. Сочетание искусственного и дневного света убивает любую живопись. Вообще, для создания экспозиций такого уровня принято приглашать дизайнеров, а здесь этого не случилось. Странно, что ГМИИ в таком вопросе позволяет себе самодеятельность – как-то это не солидно для такого музея.

Вот и в размышлении обо всем этом я вдруг понял, что это все мне напоминает. Временную выставку. Не постоянную экспозицию, а именно временную выставку. Ну, неприспособленное помещение, свет не тот, цвет не тот, пропорции не те, но живопись-то великолепная, можно и потерпеть. И вот эта временность и является, по-моему, лейтмотивом экспозиции.

Конечно, Ирина Александровна Антонова – музейный менеджер высочайшего европейского уровня, только и для нее, по-моему, важнее личные детские воспоминания. А она впервые увидела эту живопись не в зале импрессионистов ГМИИ, который сама же и делала, а в Музее новейших течений западной живописи, музее, созданном когда-то из коллекций Щукина и Морозова и закрытом в 1948 году, который она теперь пытается воссоздать (см. интервью с Ириной Антоновой во вчерашнем Ъ). И эта экспозиция для нее только шаг на пути к другой экспозиции. Так она к ней и относится. Не привиселись картины – так и не надо. Нет такой задачи.

Коллеги-музейщики и коллеги-критики плохо отнеслись к инициативе госпожи Антоновой воссоздать в Москве коллекции Щукина и Морозова (см. интервью с директором Эрмитажа Михаилом Пиотровским во вчерашнем Ъ). Вероятно, из этого ничего не выйдет. Но я хочу сказать, что тут произошла какая-то подмена понятий. Вместо вопроса о воссоздании немедленно встал вопрос о желании ГМИИ оттяпать что-то от Эрмитажа, как будто господа Пиотровский и Антонова – частные коллекционеры и одна на другого наехала. И тут же возникло: а пусть ГМИИ отдаст Эрмитажу то, что забрали у него в 1924 году, пусть она ему то, он ей се – словом, базар. Будто они акции делят. А тут очень простой вопрос: было культурное достояние, коллекции Морозова и Щукина, и оно уничтожено. Эрмитаж не был разрушен, когда часть произведений из него отдали в ГМИИ, а тут вот именно что уничтожили. Это не базарный вопрос, и, на мой взгляд, госпожа Антонова по сути-то права – можно и нужно восстанавливать. Тут одна проблема – что может обидеться господин Пиотровский. Это очень серьезный вопрос, но он несколько иного уровня. И пока эта проблема будет стоять, коллекция живописи Европы и Америки в ГМИИ будет выглядеть так, как она выглядит сегодня.

[OBSERVER]

"А все-таки жаль, что кумиры нам снятся по-прежнему..."

Сергей Хачатуров
Время новостей

03.08.2006

Открытие новой галереи ГМИИ имени Пушкина омрачено скандалом

Сегодня в Москве по адресу Волхонка, 14, откроется Галерея искусства стран Европы и Америки XIX-XX веков. Новая галерея является филиалом цветаевского Музея изящных искусств (ГМИИ имени Пушкина). По словам директора ГМИИ Ирины Антоновой, ее открытие – этап в реализации программы развития ГМИИ, запланированной до 2012 года – к его столетию. Цель этой программы – создание особого музейного городка, о котором мечтал еще основатель Иван Цветаев.

Спроектированный на заре двадцатого века Романом Клейном музей в греческом вкусе давно уже "устал" и от слишком большого количества экспонатов, и от толп посетителей, и от помпезных, но наспех сделанных выставок. Гордость ГМИИ – коллекция импрессионистов и постимпрессионистов – ютилась в нескольких залах второго этажа. Новые апартаменты для нее искали долго. Сперва хотели отдать недавно построенный любимым мэрией Москвы архитектором Боковым особнячок со стороны Знаменки. Но особнячок почему-то вышел похожим на торговый центр с атриумом в несколько этажей, и его отдали отделу личных коллекций. Выставлять супершедевры Матисса, Пикассо, Ван Гога и Гогена в галереях бутика для знатнейшего музея как-то несолидно. В итоге решили отдать импрессионистам занимаемый до переезда отделом личных коллекций бывший филиал по адресу Волхонка, 14. Когда-то в этом перестроенном советской властью доме была усадьба Голицыных, и в ней еще в 1860-е годы размещалась доступная публике картинная галерея и кабинеты редкостей.

Новоселье в старом доме в принципе прошло успешно. Три этажа бывшего МЛК заполнены искусством от позднего романтизма до итальянца Ренато Гуттузо, в 60-е годы прошлого века очень дружившего с СССР и подарившего музею свои работы. Всего залов 26. Вместо 220 работ, выставленных в составе прежней постоянной экспозиции, сегодня можно увидеть почти в два раза больше. Иные периоды (поздний романтизм, символизм, академический салон) наконец-то прочитываются полноценными главами в истории европейского искусства. Импрессионисты и постимпрессионисты в пространстве камерных залов голицынского дома выглядят более академично и строго. Сотрудникам нового музея это нравится: настрой создается более музейный, антикварный, эстетский. Провисает слегка коллекция XX века. Закупок мастеров довоенных и послевоенных течений почти не проводилось. Довольствовались дарами друзей и сочувственников советскому строю, например Рокуэлла Кента и Ренато Гуттузо. В целом последние залы ассоциируются с частной коллекцией среднестатистического европейского (американского) любителя искусства – друга нескольких экстравагантных художников.

Омрачивший открытие скандал, о котором уже писали СМИ, произошел по вине директора ГМИИ Ирины Антоновой. Еще за несколько месяцев до открытия галереи-филиала г-жа Антонова прилюдно высказала свои претензии Государственному Эрмитажу. В нем хранятся полотна импрессионистов и постимпрессионистов, до 1948 года входившие в фонды московского Государственного музея нового западного искусства (ГМНЗИ). В свою очередь ГМНЗИ был создан в 1928 году на основе коллекций двух знаменитых предпринимателей-меценатов – Сергея Щукина и Ивана Морозова. В 1948 году ГМНЗИ был расформирован и его коллекции поделены между ГМИИ и Эрмитажем. Требуя от Эрмитажа вернуть часть коллекций Щукина-Морозова с шедеврами Матисса, Коро, Ренуара, Ван Гога, Гогена, Ирина Александровна в общем-то преследует благую цель: соединить то, что было неправедно разодрано и разрезано, и таким образом воскресить в первозданном великолепии первый в России "авангардистский" музей ГМНЗИ. Удивляет лишь узнаваемая по советским временам и людям "забывчивость" аргументации. Ирина Александровна настаивает на том, что разрушение ГМНЗИ – акт недоброй воли Сталина. И его нужно исправить. А вот факт передачи в Москву в 1920 годы из Эрмитажа более 200 шедевров старых мастеров для искусственно создаваемого музея новой советской столицы – это вполне себе праведный акт "национализации", и его результат "пересмотру не подлежит". Это очень антикварная, я бы сказал "винтажная" логика, модная, наверное, в эпоху перестройки. То есть Сталин такой людоед, и принятые при нем (заметим, тоже государственные) законы и постановления отвратительны и ревизии подлежат. А вот светлое имя Ленина и всяких прочих Троцких мы трогать не будем и следуем их заветам. Прямо спектакль "Так победим!" какой-то! Из того самого времени 60-80-х на этот спор была дана отповедь Булата Окуджавы: "Былое нельзя воротить, и печалиться не о чем"... Ну и далее и про кумиров, которые снятся по-прежнему, и про холопов, и про Пушкина с извозчиком... Когда музеи делят – щепки летят. Лучше уж достойно хранить то, что имеем.

[OBSERVER]

Михаил Пиотровский: "То, что на сегодняшний день находится в музеях, не может быть перекроено"

Кира Долинина
Коммерсантъ

03.08.2006

Директор Эрмитажа МИХАИЛ ПИОТРОВСКИЙ прокомментировал КИРЕ Ъ-ДОЛИНИНОЙ инициативы ГМИИ имени Пушкина по воссозданию в Москве Музея нового западного искусства, закрытого в 1948 году.

- Какова была ваша реакция на заявление госпожи Антоновой о том, что в связи с открытием Галереи искусства XIX-XX веков Эрмитаж должен отдать в Москву вещи из коллекции Щукина и Морозова?

- Прежде всего я поздравляю сотрудников музея с открытием галереи. Давно пора было отделить слепки от искусства, и этот проект соответствует новейшим музейным тенденциям. В наших планах развития тоже предусмотрено превращение Главного штаба в музей искусства XIX-XX веков. Я с малых лет восхищался Ириной Александровной как директором ГМИИ имени Пушкина и никогда не позволял себе комментировать что-то из сказанного ею, но, к сожалению, эти последние заявления нарушают музейную этику и заставляют меня высказаться. Дело в том, что все серьезные музеи мира уже многократно заявляли, что то, что на сегодняшний день находится в музеях, не может быть перекроено. У нас сложившаяся музейная история – такая, какая есть. И переписывать ее, добавлять к и без того многочисленным искам со стороны частных лиц вопросы о возврате вещей по географическому принципу – неприемлемо. По логике подобных запросов Лувр должен отдать вещи в Италию, Стокгольм – в Прагу, все греческие вещи должны вернуться в Грецию, все египетские – в Египет. Это несерьезно.

Что касается отношений Эрмитажа с Музеем Пушкина, то мне казалось, что на официальном, коллегиальном уровне вопрос давно решен. Ведь речь идет о распределении музейного фонда Российской Федерации после революции. Революция привела к разорению очень многих музеев, в том числе и Эрмитажа. Мы любим говорить, что из Эрмитажа многое было продано за границу, но почему-то стесняемся говорить о том, что громадное количество ценнейших вещей из Эрмитажа передали в музеи России. В этом переделе была своя логика, во многих городах не было своих коллекций старого европейского искусства: в Воронеже, Саратове, Краснодаре... И в Москве тоже не было: существовал очень жесткий план, как создать в Москве Большой музей. Так, коллекции Эрмитажа, во время первой мировой войны эвакуированные в Москву, по требованию госпожи Троцкой, которая тогда руководила искусством, долгое время задерживались в новой столице. Понадобилось несколько лет, чтобы добиться постановления Совнаркома о возврате вещей в Эрмитаж. Идея ясна: раз в Москве столица, то там и должны быть все главные коллекции. Напомню, что "коронные" драгоценности так и остались после эвакуации в Москве.

Вот тогда-то (в 20-е годы) и были переданы громадные сокровища из Эрмитажа в Москву. Список внушительный, около 200 картин только первого ряда: два Буше, два Ватто, три Пуссена, Давид, Энгр, шесть Рубенсов, шесть Рембрандтов, четыре Ван Дейка, два Мурильо, Тициан, Веронезе, ван Остаде, Белотто... Мы специально никогда не занимались историей этих передач, очень больно: и что отдали, и что так грубо раздирали коллекцию. Ведь "отборщиками" руководили безумные с профессиональной точки зрения идеи, как у Булгакова, "все поделить". То есть брались парные (!) вещи (например, портреты Мурильо или пейзажи Пуссена) и делились пополам. Резали по-живому. У переданных в Москву вещей потом были разные судьбы: что-то вроде "Венеры перед зеркалом" Тициана из Москвы было продано на Запад, но большая часть осталась в столице. Тот музей, который сейчас называется ГМИИ имени Пушкина, из Музея слепков Ивана Цветаева стал "музеем с искусством" только благодаря передачам из Эрмитажа, а потом и разорению Музея нового западного искусства (ГМНЗИ). Я не знаю, кто лучший художник – Матисс или Рембрандт, тут я бы поспорил. Но передачей части ГМНЗИ нам пытались компенсировать совершенно определенные потери. Это и оформлялось как обмен. Мы квиты.

- Насколько правомерна идея Ирины Антоновой воссоздать под крылом Музея личных коллекций ГМНЗИ? Ведь речь идет о музее, никогда с ГМИИ не ассоциировавшимся?

- Можно воссоздать любой музей, любую галерею в качестве временной выставки – так очень часто делается в мире. Мы воссоздавали Музей Штиглица, коллекции Кушелева-Безбородко, Семенова-Тян-Шанского, несколько раз вместе с Музеем Пушкина для разных выставок мы воссоздавали и коллекции Щукина и Морозова. В Эрмитаже уже более пяти лет существует галерея памяти Щукина и Морозова – в Главном штабе, где мы выставили Мориса Дени и Пьера Боннара из особняка Морозова. Но воссоздавать сейчас ГМНЗИ как постоянный мне кажется странным. Это примерно то же, что восстанавливать храм Христа Спасителя. Да, это был потрясающий музей, первый музей нового искусства в мире, это наш серьезнейший вклад в историю современного искусства. Но сегодня "новое искусство" – это совсем другое. А исторически гораздо важнее было значение не ГМНЗИ, а коллекций Щукина и Морозова по отдельности: они были авторскими, несли на себе следы индивидуальности коллекционеров. ГМНЗИ объединил их: собрали шедевры, получилось здорово, но исторической ценности аутентичного собрания в нем не было. Исходя из этой логики не менее значительными явлениями в истории русского искусства стали уже разъединенные коллекции: "третий этаж Эрмитажа" и "Пикассо в Музее Пушкина" – это уже самостоятельные культурные явления, имеющие чрезвычайное значение для нескольких поколений наших соотечественников.

Да, ликвидировать ГМНЗИ было все равно что резать по-живому. Но для этого музея была и иная альтернатива – продажа всего за границу. Слава богу, что цены, которые запросили советские власти за эти коллекции у Альфреда Барнса, были для него высоки. А так они остались в России, и мы можем их видеть. Мы прекрасно знаем, что произошло с коллекциями, которые удалось вывезти, – все они распались. Интересно, что у внука Щукина Андре-Марка Делок-Фурко, который вечно с нами судится, была другая идея – воссоединить коллекции по отдельности: собрание Щукина перевезти в Петербург, а Морозова – в Москву. Это тоже вариант, если заботиться об исторической справедливости. Тогда заказанного Морозовым Мориса Дени надо везти в особняк Морозова на Пречистенку. При чем здесь ГМИИ?

- Подобный демарш сильно испортит отношения между Эрмитажем и ГМИИ имени Пушкина? И так ведь они не были безоблачными?

- Испортил. Теперь выставки, подобные прежним, собирающим воедино коллекции Щукина и Морозова, невозможны: мы ничего не дадим. Но проблема не в самой идее, ее можно было 100 раз обсуждать в музейных кругах. Дело в том, что нарушена коллегиальность. И это тогда, когда все российские музеи находятся в сложнейшем положении. Над нами все время висит угроза гибели малых музеев, угроза отъема из госсобственности памятников культуры. И когда в этой атмосфере претензии предъявляют не потомки владельцев, не какие-то финансовые органы, а коллеги, этого я не понимаю.

[OBSERVER]

Ирина Антонова: "Эрмитаж так велик и грандиозен, что коллекции Щукина и Морозова для них непринципиальные вещи"

Анна Толстова
Коммерсантъ

03.08.2006


Перед открытием Галереи искусства стран Европы и Америки XIX-XX веков директор Государственного музея изобразительных искусств имени Пушкина ИРИНА АНТОНОВА рассказала АННЕ Ъ-ТОЛСТОВОЙ о планах по расширению коллекций московского музея.

- Какова концепция Галереи искусства стран Европы и Америки XIX-XX веков и как ее создание вписывается в общую программу развития музея?

- Создание галереи вписывается в долгосрочную программу развития нашего музея, завершение которой намечено к 2012 году – к 100-летию ГМИИ. Музей переполнен экспонатами, но большая часть их лежит в запасниках. Мы думали о том, какой раздел можно перевести в отдельный дом, и это оказалось возможным для XIX-XX веков. В старой экспозиции мы достаточно полно показывали коллекцию импрессионистов, но с другими художниками XIX века, в том числе и крупными, все было неблагополучно.

Наша задача – более объективно показать развитие истории искусств. В галерее будут представлены самые разные школы и направления, не только импрессионизм, но и другие течения, от романтизма до искусства второй половины XX века. Одно из наших достижений – это возможность сделать монографические залы: Моне, Ренуара, Гогена, Сезанна, Матисса, Пикассо, Дерена, символистов, Леже, Гуттузо. Нам довольно трудно далась вторая половина XX века – это, как правило, случайные дары или те покупки, которые еще делал Государственный музей нового западного искусства. У нас нет сюрреализма, абстрактного искусства. Мы показали наших эмигрантов, таких как Кандинский, Шагал, Пуни, Ларионов. Многого у нас нет – так сложились наши коллекции.

- Вы упомянули Государственный музей нового западного искусства. Действительно ли вы собираетесь его воссоздать?

- Наши коллекции многострадальны: собрания Щукина и Морозова были объединены в Государственном музее нового западного искусства, потом разделены между нашим музеем и Эрмитажем. Я не теряю надежды на возвращение петербургской части.

За зданием ГМИИ изумительная усадьба Вяземских-Долгоруких, она передана нам, и у нас есть план ее реконструкции с дополнительным подземным строительством – там будет 20 тыс. кв. м. Галерея, которую мы сейчас открываем, просуществует в нынешнем виде пять-шесть лет – на ней мы опробуем нашу новую экспозицию, а потом перевезем ее в реконструированное здание. У нас есть еще кое-что в запасниках, но этим мы не займем весь дом. Относительно этой усадьбы у нас есть две идеи.

Первая – что восторжествует справедливость и мы сможем воссоздать великий музей – Государственный музей нового западного искусства, разгромленный Сталиным по идеологическим соображениям – за формализм и буржуазность. Мы надеемся, что этот неправедный сталинский раздел, который нанес страшный удар по культуре Москвы, будет исправлен. Потому что Щукин и Морозов – это московские коллекционеры, в конце XIX – начале XX века в Петербурге не могли такого собирать. Я надеюсь, мы восстановим этот великий музей Европы, куда будут ехать со всего света.

Вторая – временные выставки. Там будут специальные залы, в которых можно будет показывать коллекции, предоставленные нам на длительный срок. Есть очень твердая договоренность с Фондом Гуггенхайма получать на год большие коллекции картин, как они делают, например, в Бильбао. Думаю, такая же договоренность будет с Музеем Людвига в Аахене. У нас будет настоящий музей XIX, XX и даже XXI века. Но это планы, идущие далеко вперед.

- Известно, что у Эрмитажа есть совместный проект с Фондом Гуггенхайма, при Русском музее открыт Музей Людвига. Планируете ли вы работать вместе с петербургскими музеями, или это будут ваши отдельные проекты?

- А как же. Мы хорошо сотрудничаем с Русским музеем – 5 декабря у нас открывается выставка Филонова, которая сейчас в Петербурге. Они щедрые люди, и мы им все время что-то даем для их выставок. Кстати, вся их коллекция Людвига должна была быть у нас: Людвиг все приготовил для нас, около 150 картин, у меня есть все документы относительно этого проекта. Но у нас тогда просто места не было, а у них был Мраморный дворец. Вот сейчас бы нам этот музей! С Эрмитажем наше сотрудничество более локальное: они будут участвовать в выставке Рембрандта.

- Вы хотите вернуть вещи из коллекции Щукина и Морозова в Москву. Не опасаетесь ли вы в связи с этим, что Эрмитаж потребует в обмен вернуть того же Рембрандта и старых мастеров из своих коллекций, переданных в Москву в 1920-1930-е годы?

- Я не опасаюсь. Это совсем разные вещи. Надо каждый случай рассматривать отдельно. Возвращение вещей из Эрмитажа означало бы денонсацию национализации. Тогда надо все возвращать, причем наследникам Щукина, Морозова, Юсупова, Шувалова, Строганова – не только вещи, но и дома. Закон о национализации был общегосударственным (это как национализация Лувра после Великой французской революции), и результаты национализации в нашей стране не подвергаются пересмотру. Разрушение ГМНЗИ – это не была национализация, его разрушили по идеологическим причинам, так же, как храм Христа Спасителя. Храм сейчас восстановили, и надо восстанавливать музей.

В Эрмитаже сейчас есть замечательная коллекция из перемещенных ценностей – она останется в Петербурге навсегда. Там есть все: прекрасный Ренуар, замечательный Дега. Эрмитаж так велик и грандиозен, что коллекции Щукина и Морозова для них не принципиальные вещи. А для нас это совсем другое дело.

- А будут ли в новой галерее ГМИИ выставляться что-то из так называемых перемещенных ценностей?

- Да, конечно. Гойя, Домье, еще несколько вещей – это все перемещенные ценности. Мы их выставляли и в старой экспозиции ГМИИ. По сегодняшнему закону все это принадлежит нам. Ну не будем же мы Гойю в запасниках прятать! Я не знаю, как сложится судьба перемещенных ценностей потом, мало ли, какие будут приняты решения. Но пока-то надо показывать!

- Планирует ли ГМИИ расширение коллекции XX-XXI веков не только путем обмена выставками с музеями Гуггенхайма и Людвига, но и за счет приобретений?

- Мы немножко приобретаем, но это не главные вещи. Для того чтобы участвовать в крупных аукционах, для того чтобы купить Модильяни, Поллока, Дали, нужны миллионы. Это должно быть решение государства. Если бы нам выделили полмиллиарда из нефтедолларов, мы бы купили ряд значительных вещей.

- Музей не пробовал обращаться к нашим состоятельным соотечественникам, нынешним частным коллекционерам?

- Они покупают для себя. Мы получаем кое-какие дары от частных коллекционеров (и большое спасибо им за это), но они не готовы покупать для нас вещи большого масштаба. Есть понятие национальной подписки – так делали, например, в Англии, чтобы оставить "Венеру" Веласкеса в Великобритании, когда коллекционер решил ее продать. До этого у нас еще не доросло общественное сознание. Может быть, такая подписка и возможна, но чтобы купить русскую вещь из-за рубежа. Собрать несколько миллионов долларов на покупку сюрреализма или абстракции невозможно. Это должна быть государственная задача.

[OBSERVER]

Некультурный обмен

Анна Толстова
Коммерсантъ

03.08.2006

ГМИИ предлагает экспроприировать Эрмитаж

Завтра в старом здании Музея личных коллекций откроется новый отдел ГМИИ имени Пушкина – Галерея искусства стран Европы и Америки XIX-XX веков. Лучшей части собрания ГМИИ – французам, от импрессионистов до Пикассо, из коллекций Сергея Щукина и Ивана Морозова – не случайно предоставляется автономия. Директор ГМИИ Ирина Антонова заявляет, что вторая половина коллекций Щукина и Морозова, переданная в Эрмитаж в 1948 году, должна вернуться из Петербурга в Москву и воссоединиться с первой под крышей нового филиала ГМИИ. Комментирует АННА ТОЛСТОВА.

Еще Владимир Ильич Ленин говорил: "Искусство принадлежит народу". Под этим лозунгом как раз и национализировали собрания Щукина, Морозова и других коллекционеров – и их наследники вряд ли с таким лозунгом согласны. Однако для остальной, большей части человечества ленинская мысль справедлива, и воплощением ее справедливости является музей. Директор ГМИИ Ирина Антонова понимает ленинский тезис избирательно: она давно требует, чтобы искусство, собранное московскими коллекционерами, принадлежало в первую очередь москвичам и московскому музею, то есть ГМИИ. Обосновываются эти претензии тем, что пришло время исправить идеологические ошибки сталинизма. Коллекции Щукина и Морозова возникли в Москве, на них вырос московский авангард, а после революции на основе этих национализированных коллекций в столице возник чуть ли не первый музей современного искусства в мире – Государственный музей нового западного искусства (ГМНЗИ). В 1948 году ГМНЗИ закрыли за буржуазность на волне борьбы с космополитизмом, коллекции поделили между Эрмитажем и ГМИИ – и в Ленинград уехали московские импрессионисты, Матиссы и Пикассо.

Это был, кажется, редкий случай, когда из Москвы вывозились настоящие шедевры. Обычно вывоз шедевров шел в обратном направлении: так, в 20-30-е годы из Эрмитажа в ГМИИ передали более 500 полотен старых мастеров, в том числе Рембрандта, Рубенса, Ван Дейка, Пуссена, Мурильо, – тогда на основе цветаевского музея слепков хотели создать достойный Москвы большой столичный музей. Однако нового Лувра не получилось. Ведь такие музеи создаются не указами, а столетиями просвещенного меценатства, собирательства или на худой конец грабежами наполеоновских размеров. Разграбление Эрмитажа все же прекратили и половиной собраний ГМНЗИ частично компенсировали его потери. Впрочем, об исправлении другой ошибки сталинизма – разделе эрмитажных коллекций – руководство ГМИИ и слышать не хочет.

Хочется верить, что время сталинских указов сверху о разделах музеев прошло и никому не придет в голову переделить коллекции Эрмитажа и ГМИИ заново. И не только потому, что вещи, перемещенные из одного музея в другой более полувека назад, прижились на новых местах и стали частью новых образов ГМИИ и Эрмитажа. Но и потому что как только кто-то начинает требовать реституции (а заявления Ирины Антоновой можно расценивать именно так), в музеях начинают прятать спорные вещи. Это касается проблемы реституции вообще. Наши музеи не спешат предъявлять публике так называемое трофейное искусство, американские – всячески затягивают проверку происхождения своих экспонатов: не дай бог, среди них обнаружатся вещи жертв холокоста или находки черных археологов.

Отношения Эрмитажа и ГМИИ в последние годы сильно испортились. Оба музея уже давно не радуют посетителей большими совместными выставками, на которых можно увидеть целиком некогда разделенные коллекции французского искусства. Доходит до абсурда: даже выставки памяти Лидии Делекторской, последней музы Анри Матисса, поровну поделившей свое собрание матиссовской графики между двумя музеями, ГМИИ и Эрмитаж делали по отдельности. В итоге обе они вышли беднее, чем могла бы быть одна совместная. В новой галерее ГМИИ планирует делать долгосрочные временные экспозиции современного искусства из собраний других музеев. Будет очень обидно, если щукинско-морозовских французов из Эрмитажа москвичи больше не увидят.

[OBSERVER]

Заходите слева

Ольга Кабанова
Ведомости

03.08.2006

Пушкинский музей переместил свои главные ценности

Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина открыл на Волхонке, 14, Галерею искусства стран Европы и Америки XIX-XX вв. Туда из основного здания полностью переехала самая популярная у зрителей коллекция живописи, в том числе все импрессионисты, Гоген, Ван Гог, Пикассо и Матисс.

Выделить для своей превосходной, востребованной всем музейным миром коллекции импрессионистов отдельный дом в Пушкинском музее решили давно. Собственно, для него и было реконструировано здание на Волхонке, 10, справа от главного. Но новая реконструкция оказалась не такой удачной, как перестройка дома слева от музея, где находился с 1994 г. Музей личных коллекций (тоже отдел ГМИИ им. А. С. Пушкина). Прошлым летом Музей личных коллекций перевели в свежереконструированный дом, а в его здание (флигель бывшей усадьбы князей Голицыных, бывшие меблированные комнаты "Княжий двор") перевезли самые ценные произведения из собрания музея, главные шедевры его коллекции.

Так что завтра самые запоминающиеся картины Пушкинского – "Девочка на шаре" Пикассо, "Красные виноградники" Ван Гога, "Обнаженная" Ренуара, "Завтрак на траве" Моне, "Танец" Матисса, "Танцовщицы в голубом" Дега – можно будет увидеть не в величественном здании с колоннами, а в скромном доме рядом. И объединить их просмотр с лицезрением любимого произведения московских школьников – копии "Давида" Микеланджело, – не выходя на улицу, будет невозможно. Зато группы иностранных туристов, которым только коллекция импрессионистов в музее и интересна, можно вести сразу и только туда. Купив отдельный билет. На освобожденной территории в историческом здании за счет произведений из запасников расширятся другие отделы: античного искусства, старой западноевропейской живописи.

В Галерею искусства стран Европы и Америки XIX-XX вв. переехало более 400 произведений, и половина из них до этого не демонстрировалась. Так что экспозиция искусства двух последних столетий прошлого тысячелетия расширилась за счет большого количества достойных работ, которые на глаза зрителям раньше не попадались. Что же до произведений хрестоматийных, то они воспринимаются в низких залах галереи иначе, чем на прежнем месте. Например, "Завтраку на траве" Моне там явно тесновато. Зато картины импрессионистов можно сравнить с работами их предшественников – художников Парижского салона, поздними французскими реалистами.

Начинается новая экспозиция залом немецкой живописи первой половины XIX в. – не слишком интересными и ценными назарейцами. Зато уже во втором зале, "Европейский романтизм", можно увидеть две превосходные картины Гойи, живопись Энгра и Делакруа. За ними пойдут Коро и барбизонская школа, Курбе и Домье, и так постепенно зрители доберутся через залы импрессионистов, Сезанна, Гогена, символистов, фовистов до великолепного Матисса, оставленного музею исключительным собирательским талантом русского промышленника Сергея Ивановича Щукина. Потом будет памятный Пикассо голубого периода, Кандинский, Шагал, Леже. До предпоследнего зала вопросов к музею не было – превосходная коллекция, продуманная развеска. Отлично, что музей расширяется. А что в памяти картины отпечатались по-другому, в торжественных и высоких залах главного здания музея, то это личная проблема каждого.

Директор ГМИИ Ирина Антонова помнит картины импрессионистов, купленные коллекционерами Сергеем Щукиным и Иваном Морозовым, когда они еще висели в Государственном музее нового западного искусства на Пречистенке. В 1948 г. музей расформировали, а его коллекцию разделили между Пушкинским и Эрмитажем. Антонова считает этот идеологический – на пике борьбы с формализмом и космополитизмом – раздел исторической несправедливостью, требующей исправления. Картины покупали московские меценаты, и они должны быть возвращены родному городу. Свою позицию Антонова еще раз подтвердила на пресс-конференции по случаю открытия галереи. Понятно, что директор Эрмитажа Михаил Пиотровский ее не разделяет. Для обоих музеев коллекция Щукина – Морозова – особая ценность, именно она является основой почти всех их зарубежных выставок.

В предпоследнем, 25-м, зале новой экспозиции – "Искусство стран Европы и Америки первой половины ХХ века" – посетителей встретят картины Рокуэла Кента, певца северных пейзажей, большого друга Советского Союза, коммуниста. Собственно ради этого зала галерею величают так длинно, не было бы Кента, Диего Риверы и одной скульптуры Фернандо Батеро, слово "Америка" можно было бы в названии не упоминать. Великого американского искусства ХХ в. в Пушкинском музее нет. Русские меценаты с их чутьем к новому до него не дожили, а советские музеи им не интересовались. Так что можно было бы без Кента и обойтись, чтобы не снижать уровня всего собрания, и, восстанавливая историческую справедливость, написать на фасаде: "Имени С. И. Щукина и И. А. Морозова".

У большинства экспонатов новой галереи знакомых шедевров висят подробные этикетки-экспликации с информацией о работах, в том числе когда и откуда они попали в музей. Но у картин Гойи и еще десятка других произведений написано коротко: "В музее с 1945 года". Это так называемое "трофейное" искусство, культурные ценности, перемещенные в результате Второй мировой войны. Наверное, можно было бы точнее указать источник поступления. Если они по закону и по совести должны оставаться в Пушкинском, то чего же тогда музею стесняться?